Неточные совпадения
Кстати: Вернер намедни сравнил женщин с заколдованным лесом, о котором рассказывает Тасс в своем «Освобожденном Иерусалиме». «Только приступи, — говорил он, — на
тебя полетят со всех сторон
такие страхи, что боже упаси: долг, гордость, приличие, общее мнение, насмешка, презрение…
Надо только не смотреть, а идти прямо, — мало-помалу чудовища исчезают,
и открывается пред
тобой тихая
и светлая поляна, среди которой цветет зеленый мирт. Зато беда, если на первых шагах сердце дрогнет
и обернешься назад!»
Мастер
ты, ей-богу,
так их
и надо.
— Соня, у меня сердце злое,
ты это заметь: этим можно многое объяснить. Я потому
и пришел, что зол. Есть
такие, которые не пришли бы. А я трус
и… подлец! Но… пусть! все это не то… Говорить теперь
надо, а я начать не умею…
— Э-эх, Соня! — вскрикнул он раздражительно, хотел было что-то ей возразить, но презрительно замолчал. — Не прерывай меня, Соня! Я хотел
тебе только одно доказать: что черт-то меня тогда потащил, а уж после того мне объяснил, что не имел я права туда ходить, потому что я
такая же точно вошь, как
и все! Насмеялся он
надо мной, вот я к
тебе и пришел теперь! Принимай гостя! Если б я не вошь был, то пришел ли бы я к
тебе? Слушай: когда я тогда к старухе ходил, я только попробовать сходил…
Так и знай!
—
Так я
и думала! Да ведь
и я с
тобой поехать могу, если
тебе надо будет.
И Дуня; она
тебя любит, она очень любит
тебя,
и Софья Семеновна, пожалуй, пусть с нами едет, если
надо; видишь, я охотно ее вместо дочери даже возьму. Нам Дмитрий Прокофьич поможет вместе собраться… но… куда же
ты… едешь?
— Ну, вот еще! Куда бы я ни отправился, что бы со мной ни случилось, —
ты бы остался у них провидением. Я,
так сказать, передаю их
тебе, Разумихин. Говорю это, потому что совершенно знаю, как
ты ее любишь
и убежден в чистоте твоего сердца. Знаю тоже, что
и она
тебя может любить,
и даже, может быть, уж
и любит. Теперь сам решай, как знаешь лучше, —
надо иль не
надо тебе запивать.
— А я за
тебя только одну! Остри еще! Заметов еще мальчишка, я еще волосенки ему надеру, потому что его
надо привлекать, а не отталкивать. Тем, что оттолкнешь человека, — не исправишь, тем паче мальчишку. С мальчишкой вдвое осторожнее
надо. Эх вы, тупицы прогрессивные, ничего-то не понимаете! Человека не уважаете, себя обижаете… А коли хочешь знать,
так у нас, пожалуй,
и дело одно общее завязалось.
— Совсем
тебе не
надо, оставайся! Зосимов ушел,
так и тебе надо. Не ходи… А который час? Есть двенадцать? Какие у
тебя миленькие часы, Дуня! Да что вы опять замолчали? Все только я да я говорю…
—
Так к
тебе ходит Авдотья Романовна, — проговорил он, скандируя слова, — а
ты сам хочешь видеться с человеком, который говорит, что воздуху
надо больше, воздуху
и…
и стало быть,
и это письмо… это тоже что-нибудь из того же, — заключил он как бы про себя.
— Всего легче! На таких-то пустейших вещах всего легче
и сбиваются хитрые-то люди. Чем хитрей человек, тем он меньше подозревает, что его на простом собьют. Хитрейшего человека именно на простейшем
надо сбивать. Порфирий совсем не
так глуп, как
ты думаешь…
— Отчего? Что с
тобой? — начал было Штольц. —
Ты знаешь меня: я давно задал себе эту задачу
и не отступлюсь. До сих пор меня отвлекали разные дела, а теперь я свободен.
Ты должен жить с нами, вблизи нас: мы с Ольгой
так решили,
так и будет. Слава Богу, что я застал
тебя таким же, а не хуже. Я не надеялся… Едем же!.. Я готов силой увезти
тебя!
Надо жить иначе,
ты понимаешь как…
— Ну, я пойду, — сказал Тарантьев, надевая шляпу, — а к пяти часам буду: мне
надо кое-куда зайти: обещали место в питейной конторе,
так велели понаведаться… Да вот что, Илья Ильич: не наймешь ли
ты коляску сегодня, в Екатерингоф ехать?
И меня бы взял.
Спросил — «нет, мол»,
и пошел: «
Тебя, говорит, повесить
надо,
тебя, говорит, сварить в горячей смоле
надо да щипцами калеными рвать; кол осиновый, говорит, в
тебя вколотить
надо!» А сам
так и лезет,
так и лезет…
Его послушать
надо бы,
Однако вахлаки
Так обозлились, не дали
Игнатью слова вымолвить,
Особенно Клим Яковлев
Куражился: «Дурак же
ты!..»
— А
ты бы прежде выслушал… —
«Дурак же
ты…»
—
И все-то вы,
Я вижу, дураки!
— Нет, — сказала она, раздражаясь тем, что он
так очевидно этой переменой разговора показывал ей, что она раздражена, — почему же
ты думаешь, что это известие
так интересует меня, что
надо даже скрывать? Я сказала, что не хочу об этом думать,
и желала бы, чтобы
ты этим
так же мало интересовался, как
и я.
— Да,
надо ехать. Я ездила кататься,
и так хорошо, что в деревню захотелось. Ведь
тебя ничто не задерживает?
— Я очень рад, поедем. А вы охотились уже нынешний год? — сказал Левин Весловскому, внимательно оглядывая его ногу, но с притворною приятностью, которую
так знала в нем Кити
и которая
так не шла ему. — Дупелей не знаю найдем ли, а бекасов много. Только
надо ехать рано. Вы не устанете?
Ты не устал, Стива?
— Мне обедать еще рано, а выпить
надо. Я приду сейчас. Ей, вина! — крикнул он своим знаменитым в командовании, густым
и заставлявшим дрожать стекла голосом. — Нет, не
надо, — тотчас же опять крикнул он. —
Ты домой,
так я с
тобой пойду.
— Нет, — сморщившись от досады за то, что его подозревают в
такой глупости, сказал Серпуховской. — Tout ça est une blague. [Всё это глупости.] Это всегда было
и будет. Никаких коммунистов нет. Но всегда людям интриги
надо выдумать вредную, опасную партию. Это старая штука. Нет, нужна партия власти людей независимых, как
ты и я.
— Он говорил о том, о чем я сама хочу говорить,
и мне легко быть его адвокатом: о том, нет ли возможности
и нельзя ли… — Дарья Александровна запнулась, — исправить, улучшить твое положение…
Ты знаешь, как я смотрю… Но всё-таки, если возможно,
надо выйти замуж…
― Скоро, скоро.
Ты говорил, что наше положение мучительно, что
надо развязать его. Если бы
ты знал, как мне оно тяжело, что бы я дала за то, чтобы свободно
и смело любить
тебя! Я бы не мучалась
и тебя не мучала бы своею ревностью…
И это будет скоро, но не
так, как мы думаем.
— Вот оно! Вот оно! — смеясь сказал Серпуховской. — Я же начал с того, что я слышал про
тебя, про твой отказ… Разумеется, я
тебя одобрил. Но на всё есть манера.
И я думаю, что самый поступок хорош, но
ты его сделал не
так, как
надо.
— Да что ж это
такое? — сказала она с
таким искренним
и комическим удивлением. — Что
тебе от меня
надо?
— Как
ты торжественно отвечаешь! Я думала найти его здесь
и предложить ему пойти гулять со мною. Он сам меня все просит об этом.
Тебе из города привезли ботинки, поди примерь их: я уже вчера заметила, что твои прежние совсем износились. Вообще
ты не довольно этим занимаешься, а у
тебя еще
такие прелестные ножки!
И руки твои хороши… только велики;
так надо ножками брать. Но
ты у меня не кокетка.
— Лейба! — подхватил Чертопханов. — Лейба,
ты хотя еврей
и вера твоя поганая, а душа у
тебя лучше иной христианской! Сжалься
ты надо мною! Одному мне ехать незачем, один я этого дела не обломаю. Я горячка — а
ты голова, золотая голова! Племя ваше уж
такое: без науки все постигло!
Ты, может, сомневаешься: откуда, мол, у него деньги? Пойдем ко мне в комнату, я
тебе и деньги все покажу. Возьми их, крест с шеи возьми — только отдай мне Малек-Аделя, отдай, отдай!
— Эти у нас луга Святоегорьевскими прозываются, — обратился он ко мне. — А за ними —
так Великокняжеские пойдут; других
таких лугов по всей Расеи нету… Уж на что красиво! — Коренник фыркнул
и встряхнулся… — Господь с
тобою!.. — промолвил Филофей степенно
и вполголоса. — На что красиво! — повторил он
и вздохнул, а потом протяжно крякнул. — Вот скоро сенокосы начнутся,
и что тут этого самого сена нагребут — беда! А в заводях рыбы тоже много. Лещи
такие! — прибавил он нараспев. — Одно слово: умирать не
надо.
—
Так оно
и будет. Обязательно бросимся,
и — крышка им! Только вот
тебе, душечка, руку
надо залечить.
— Идем чай пить. Переодеваться? Не
надо,
ты и так хорошо лакирован.
— Если б не этот случай — роженица, я все равно пришел бы к
тебе.
Надо поговорить по душе, есть
такая потребность.
Тебе, Клим, я — верю…
И не верю,
так же как себе…
— А — что?
Ты — пиши! — снова топнул ногой поп
и схватился руками за голову, пригладил волосы: — Я — имею право! — продолжал он, уже не
так громко. — Мой язык понятнее для них, я знаю, как
надо с ними говорить. А вы, интеллигенты, начнете…
— Революционеры — это большевики, — сказал Макаров все
так же просто. — Они бьют прямо: лбом в стену. Вероятно —
так и надо, но я, кажется, не люблю их. Я помогал им, деньгами
и вообще… прятал кого-то
и что-то. А
ты помогал?
— Не
надо лгать друг другу, — слышал Самгин. — Лгут для того, чтоб удобнее жить, а я не ищу удобств, пойми это! Я не знаю, чего хочу. Может быть —
ты прав: во мне есть что-то старое, от этого я
и не люблю ничего
и все кажется мне неверным, не
таким, как
надо.
— Во владение Кирилу Петровичу! Господь упаси
и избави: у него часом
и своим плохо приходится, а достанутся чужие,
так он с них не только шкурку, да
и мясо-то отдерет. Нет, дай бог долго здравствовать Андрею Гавриловичу, а коли уж бог его приберет,
так не
надо нам никого, кроме
тебя, наш кормилец. Не выдавай
ты нас, а мы уж за
тебя станем. — При сих словах Антон размахнул кнутом, тряхнул вожжами,
и лошади его побежали крупной рысью.
Кабанов. Все к сердцу-то принимать,
так в чахотку скоро попадешь. Что ее слушать-то! Ей ведь что-нибудь
надо ж говорить! Ну,
и пущай она говорит, а
ты мимо ушей пропущай. Ну, прощай, Катя!
Кабанов. Да не разлюбил; а с этакой-то неволи от какой хочешь красавицы жены убежишь!
Ты подумай то: какой ни на есть, а я все-таки мужчина, всю-то жизнь вот этак жить, как
ты видишь,
так убежишь
и от жены. Да как знаю я теперича, что недели две никакой грозы
надо мной не будет, кандалов этих на ногах нет,
так до жены ли мне?
Дико́й. Понимаю я это; да что ж
ты мне прикажешь с собой делать, когда у меня сердце
такое! Ведь уж знаю, что
надо отдать, а все добром не могу. Друг
ты мне,
и я
тебе должен отдать, а приди
ты у меня просить — обругаю. Я отдам, отдам, а обругаю. Потому только заикнись мне о деньгах, у меня всю нутренную разжигать станет; всю нутренную вот разжигает, да
и только; ну,
и в те поры ни за что обругаю человека.
Кабанов. Кто ее знает. Говорят, с Кудряшом с Ванькой убежала,
и того также нигде не найдут. Уж это, Кулигин,
надо прямо сказать, что от маменьки; потому стала ее тиранить
и на замок запирать. «Не запирайте, говорит, хуже будет!» Вот
так и вышло. Что ж мне теперь делать, скажи
ты мне! Научи
ты меня, как мне жить теперь! Дом мне опостылел, людей совестно, за дело возьмусь, руки отваливаются. Вот теперь домой иду; на радость, что ль, иду?
Варвара. Нет, не любишь. Коли жалко,
так не любишь. Да
и не за что,
надо правду сказать.
И напрасно
ты от меня скрываешься! Давно уж я заметила, что
ты любишь одного человека.
— Раз нам не везет,
надо искать. Я, может быть, снова поступлю служить — на «Фицроя» или «Палермо». Конечно, они правы, — задумчиво продолжал он, думая об игрушках. — Теперь дети не играют, а учатся. Они все учатся, учатся
и никогда не начнут жить. Все это
так, а жаль, право, жаль. Сумеешь ли
ты прожить без меня время одного рейса? Немыслимо оставить
тебя одну.
Стали встречаться села с большими запасами хлеба, сена, лошади, рогатый скот, домашняя птица. Дорога все — Лена, чудесная, проторенная частой ездой между Иркутском, селами
и приисками. «А что, смирны ли у вас лошади?» — спросишь на станции. «Чего не смирны? словно овцы: видите, запряжены, никто их не держит, а стоят». — «Как же
так? а мне
надо бы лошадей побойчее», — говорил я, сбивая их. «Лошадей
тебе побойчее?» — «Ну да». — «Да эти-то ведь настоящие черти: их
и не удержишь ничем».
И оно действительно
так.
—
И все-то им поздно,
и все-то им нельзя! — почти взвизгнула в досаде Грушенька. — Сами скучные сидят,
так и другим чтобы скучно было. Пред
тобой, Митя, они все вот этак молчали
и надо мной фуфырились…
— Слушай, — проговорил Иван Федорович, словно опять начиная теряться
и что-то усиливаясь сообразить, — слушай… Я много хотел спросить
тебя еще, но забыл… Я все забываю
и путаюсь… Да! Скажи
ты мне хоть это одно: зачем
ты пакет распечатал
и тут же на полу оставил? Зачем не просто в пакете унес…
Ты когда рассказывал, то мне показалось, что будто
ты так говорил про этот пакет, что
так и надо было поступить… а почему
так надо — не могу понять…
— Говорю
тебе, вести жду, золотой одной
такой весточки,
так что Митеньки-то
и не
надо бы теперь вовсе.
— Дмитрий Федорович, слушай, батюшка, — начал, обращаясь к Мите, Михаил Макарович,
и все взволнованное лицо его выражало горячее отеческое почти сострадание к несчастному, — я твою Аграфену Александровну отвел вниз сам
и передал хозяйским дочерям,
и с ней там теперь безотлучно этот старичок Максимов,
и я ее уговорил, слышь
ты? — уговорил
и успокоил, внушил, что
тебе надо же оправдаться,
так чтоб она не мешала, чтоб не нагоняла на
тебя тоски, не то
ты можешь смутиться
и на себя неправильно показать, понимаешь?
Даже ямщику в дороге крикнул: „Знаешь ли, что
ты убийцу везешь!“ Но договорить все-таки ему нельзя было:
надо было попасть сперва в село Мокрое
и уже там закончить поэму.
— Нет, нет,
надо, непременно посмотри…
Ты развлечешься. Я нарочно привел…
такая же лохматая, как
и та… Вы позволите, сударыня, позвать сюда мою собаку? — обратился он вдруг к госпоже Снегиревой в каком-то совсем уже непостижимом волнении.
— Да, настоящим русским вопросы о том: есть ли Бог
и есть ли бессмертие, или, как вот
ты говоришь, вопросы с другого конца, — конечно, первые вопросы
и прежде всего, да
так и надо, — проговорил Алеша, все с тою же тихою
и испытующею улыбкой вглядываясь в брата.
И вот
надо ж
так, что в ту ж секунду все мужики увидали нас, ну
и загалдели разом: «Это
ты нарочно!» — «Нет, не нарочно».
— А когда они прибудут, твои три тысячи?
Ты еще
и несовершеннолетний вдобавок, а
надо непременно, непременно, чтобы
ты сегодня уже ей откланялся, с деньгами или без денег, потому что я дальше тянуть не могу, дело на
такой точке стало. Завтра уже поздно, поздно. Я
тебя к отцу пошлю.
—
И пупырь. Что
тебе, что я опоздала, значит,
так надо, коли опоздала, — бормотала Агафья, принимаясь возиться около печки, но совсем не недовольным
и не сердитым голосом, а, напротив, очень довольным, как будто радуясь случаю позубоскалить с веселым барчонком.